Юрий Дружников

Юрий Дружников: жизнь и книги  English  Français  Italiano  Polski www.druzhnikov.com


  K началу Тексты Эссе, мемуары
Юрий Дружников

Светофор по-московски

     Первый контакт с Россией состоялся на этот раз в Хельсинки. Режиссер, который снимает фильм по моей книге, вечером потащил обедать. Две симпатичные девицы в шубках останавливают нашу машину.
     - Ну, что, мальчики, повеселимся? - предлагают они на чистом русском. - Двести долларов с человека.
     - Чего им? - интересуется режиссер.
     Перевожу на английский. Он поворачивается к заднему сиденью, спрашивая свою жену по-фински. Она улыбается и отвечает нам по-немецки:
     - Слишком дорого.
     - Переведи им, - говорит режиссер. - Жена не разрешает.
     Жену девочки в темноте не заметили и, мгновенно потеряв к нам интерес, сосредоточились на других клиентах.
     - Их тут сотни, - равнодушно откомментировал режиссер. - Большевики Финляндию нам вернули, а проститутки оттуда опять оккупировали.
     Утром я вылетел в Москву. Финская авиакомпания в связи с наплывом нового контингента объявляет теперь и по-русски. Но только по-русски звучит добавка, отсутствующая в английском: «Не забудьте вернуть наушники». Соседи мои - семья: родители и двое детей. Отец лет сорока с лишним, из тех, про которых говорят «наезжает» и «крутой» - из нового поколения самоуверенных, коим море по колено, и хорошенькая, хотя и простоватая мать, лет на пятнадцать моложе его. Муж и жена полушепотом ссорятся, не могу понять, из-за чего. Она косит глаза на меня:
     - Не знаете, который час?
     На руке ее часы, стало быть, она просто проверяет, понимаю ли я, о чем толковища. Беру грех на душу, отвечаю по-английски, что не понимаю. Ссора разгорается, и ясен повод. Они вывезли горсть необработанных бриллиантов, и самый большой камень жена спрятала за комод в гостинице на острове Корсика, чтобы не украли. Бриллиант забыли, и муж справедливо гневался. Если будете отдыхать на Корсике, прихватите спрятанный камушек: как войдете в номер - слева комод, за ним.
     Наушники мои соседи аккуратно вернули. Кстати, как и все деловые люди его категории, сосед мой был одет в темный костюм и темно-синее пальто до полу, так что вы этого мужика легко найдете, чтобы вернуть бриллиант. Московские банкиры напоминают лиц, организующих похороны. Килерам тоже удобно - не ошибутся. И ментам хорошо. Видел, как гаишник варежкой угодливо счищал снег с «Мерседеса», в котором сидел парень в темно-синем пальто. Простых смертных, особенно в темноте, патруль останавливает теперь, просто чтобы взять денег. Если отказываете, предупреждают, что будут обыскивать и найдут криминал, например, отсутствие аптечки, так что лучше сразу дать на лапу.
     Нынешний год в Москве течет без особой радости из-за коммуняк, рвущихся к власти, фашистов, хотя и тише, но все еще выкрикивающих лозунги, грязи на тротуарах и лестницах, особенно на окраинах, несмотря на команду мэра Лужкова чистить Москву два раза в день.
     Мой приятель только что остался без машины. Угоны - привычное бедствие, находят мало, в основном брошенные. Новинка сезона - угоны правительственных машин, оборудованных сигнализацией и ночью находящихся в спецгаражах. Еще одна новинка - объявления в газетах, типа «Московского комсомольца»: «У любимицы состоятельной публики поп-певицы Маши Распутиной угнали белый «Мерседес». Через пару дней авто оказывается на месте перед Машиным домом. Газета опять выступает: «Благодарим за возврат авто Маше Распутиной». Что это? Может, скрытая реклама, за которую платит сама пострадавшая?
     Коммунисты угрожают взять власть, и мы опять, как в былые времена, спорим на кухне с друзьями, почему они не запрещены, как национал-социалисты в Германии. Почему насилие над женщиной - преступление, а над целой страной - оно безнаказанно? Разве не ясно, что диалога быть не может? Но встревает районный оптимист и терпеливо объясняет мне, иностранцу: товарищ Гитлерошвили вряд ли возможен. Если Ельцин при огромном личном аппарате и преданности ему всех силовых министров годами не может навести порядок, то как это сделает выскочка-энтузиаст? Ему понадобятся деньги, а деньги, в отличие от ленинского времени, нынче не экспроприируешь, они за границей. В стране не одна мафия, и одной к власти прийти не дадут другие.
     Неразбериха, похоже, устраивает всех, кроме пенсионеров. Главный плюс: происходит реальное, как на Западе, отделение государства от индивида, на которого правительству плевать, если прошли выборы. Власть и не должна вмешиваться в личную жизнь. Живи, как можешь, но это-то труднее всего. Куда себя вложить, не потеряв данное Богом? Как выжить?
     Наиболее часто встречающееся на стенах объявление (если не считать услуг самой древней профессии): «Немедленная возможность заработка в свободные часы. Звоните». Названия фирмы нет, телефон да имя «Валя». Звоню «Вале». Мне велят явиться на «информационную встречу», при себе имея определенную сумму.
     - Это возможность заработка или возможность заплатить?
     - Заработка, - отвечает «Валя».
     - А за что платить?
     - За регистрацию.
     Продолжать исследование стало скучно.
     Знакомый первоклассный хирург по воскресеньям торгует колготками на бывшей ВДНХ и имеет от этого больше, чем от больницы. Если срочно нужны деньги, то вот шанс: свой телефонный номер продать. А жить без телефона москвичам не привыкать.
     В Москве вращается все больше иностранцев и эмигрантской публики, не адаптировавшейся в Штатах, Германии, Австралии. У иных постоянные или временные подруги. Кое-кто завел здесь вторую семью, не порывая со старой в Нью-Йорке или в Кёльне, - это называется «отечественная отдушина». Некоторые бывшие эмигранты действительно делают серьезные дела, другие пользуются все еще недостаточной информированностью москвичей и выдают себя за видных западных экспертов. Один регулярно появляется на экране, с надутыми щеками делясь банальностями о политике, другой ухитрился прочесть цикл лекций в одном из университетов и, как мне поведал декан, рассказывал о своих папе, маме, дедушках, внуках и соседях - у кого сколько кошек.
     По-прежнему модно жаловаться и сгущать краски. Приятель глядит вокруг:
     - Смотри, как малокрасочно одеты люди - в черное, коричневое, серое!
     Пожалуй, это так, но одеты отнюдь не бедно, а красоток, щеголяющих в модном, полно. Лужков осветил высотные здания. А комментарий слышал, что от этого только видней нищета. Один из ельцинских министров мне жаловался, что раньше следили за диссидентами, а теперь прослушивают его и вообще всю верхушку, чтобы иметь компромат на случай «икс».
     Вместо слово «жаловаться» чаще говорят «анализировать». Площадка для анализирования - как и раньше, кухня, но счастливчики это делают теперь по должности и за приличную зарплату. Бывшие цековские кварталы на Старой площади забиты столами аналитиков. Аналитики жалуются больше других - им, наверное, виднее. Заглянешь в офисы - у всех компьютеры. А сами аналитики по три часа обедают в соседних ресторанах, анализируя левые дела и туры за границу.
     За жалобами следует попрошайничество, поставленное на поток. В метро утром с небольшим интервалом прошли мимо меня две женщины с детьми и одинаковыми трафаретами: «Помогите! У ребенка порок сердца, нет денег на операцию». Высокие должностные лица отличаются от нищих в метро лишь тем, что просят больше. Привычка просить пропитала все уровни. Меня просили в разных местах: перевести и поставить пьесу на Бродвее, найти хорошего американца для дочери, богатую американку для сына, организовать турне по двадцати, а лучше по тридцати американским университетам, наконец, найти в Америке «бесплатный дом творчества писателей, где можно месяц-другой построчить стихи, а то у нас тут, сам понимаешь, покоя нет».
     Знакомый издатель с периферии, угостив немецким пивом, спросил не могу ли я достать для него в Америке полиграфические машины, хотя знает ведь, что я могу «достать» только еще одну рукопись. Редактор модной петербургской газеты перешел на шепот:
     - Где там у вас можно получить инвестирование?
     - В каком смысле?
     - Нам срочно надо 250 тысяч долларов.
     - Двести пятьдесят я бы редакции подарил, - сказал я. - А такая сумма вряд ли найдется не вложенной в дело даже у миллионеров. Зачем тебе?
     - Да на развитие демократии, - скромно пояснил он.
     Демократия бьет ключом. Кое-что в изобилии, чего-то не хватает, полно прорех. Свобода культуры налицо. Проблема самая болезненная, как мне видится, - культура свободы, разумная организация этой свалившейся с неба вседозволенности. Фраза, выкинутая из статьи приятеля: «В июне успешно выбрали бандершу для нашего бардака». Это о президенте. Впечатления разношерстные.
     Ощущение, что едва ли не все в Москве чем-нибудь да больны. То и дело говорят про болезни и при этом не лечатся. В этот приезд двое из моих знакомых сбиты машинами, одна сломала руку, скатившись по скользкой лестнице в метро.
     Надпись на двери студенческой столовой в институте, куда пригласили выступить: «Еда есть - хода нет». Оказывается, ступени проломлены, и надо идти в пальто через дверь кухни, чтобы попасть в зал.
     Возле метро новый супермаркет под эффектным названием «Американский магазин «Русь». В нем никого: цены не по карману. Иду меж полок. За мной следят две кассирши и по пятам идет охранник, чтобы я не положил йогурт в карман.
     Сел в автомобиль «Ока» - прямо из магазина: провода висят, гайки не довинчены, двери не запираются. Свобода разгильдяйства. Качество всех российских изделий бросовое: от ложки до правительственного указа. По сему, как говаривал Булгаков, «не то меня удивляет, что трамваи не ходют, а то меня удивляет, что трамваи ходют».
     Зато политизация всех и вся стала даже больше, чем была во времена тотальной идеологии. Дом Кино. Бомонд. Вечер памяти известного актера. А все выступающие, забыв об усопшем, спорят о выборах президента.
     Во многих театрах - грязь и сырость. Но актеры, особенно молодые, великолепны. Искусство держится на энтузиазме, интерес - на эротике. В неплохом в общем-то спектакле герои совокупляются на полу, в кресле и стоя, что к сюжету не имеет никакого отношения.
     Телевидение разное, интересное, - ради одного этого стоило устраивать заваруху. И здесь то, что у нас в Америке называется quickie - секс на ходу, быстренько. Ежевечерне на экране трупы: с улиц, из моргов, с кладбищ, без такта и меры - холодят душу. А перейти улицу нельзя: потоки бешеные, и вы вынуждены бросаться под колеса.
     Продолжается почкование журналов, ибо в редакциях люди разных взглядов не могут найти общий язык. От «Юности» отщепилась «Новая юность», от «Литературного обозрения» - «Новое литературное обозрение», от «Книжного обозрения» - «Новое книжное обозрение», и несчастный подписчик пытается уловить разницу, построенную на амбициях редакторов, а не на сути печатаемого. Слово «новое» вообще опасно, оно моментально стареет, в Москве же это дежурное слово, что вполне понятно.
     Иная журнальная жизнь после цензуры, но подчас тот же обостренный контроль за твоей мыслью в старых редакциях: кастрируют мысль и меняют заголовок, подчас выплеснув ребенка. Писатель для старых редакторов - все еще полуфабрикат, который должен соответствовать ведомым теперь только им стандартам. В старой, когда-то престижной газете тираж падает так, что главный редактор скрывает от сотрудников истинную цифру. В газете работает 200 сотрудников, большей частью пожилых. Появляется покупатель и говорит, что он приватизирует газету, но оставит 50 человек. «У нас решает коллектив», - отвечает ему редактор. Голосуют - 150 против приватизации. Очередная газета обречена.
     Ширпотребная фраза советских пропагандистов «Америка - страна контрастов» теперь идеально подходит для другой страны. Поистине, Россия сегодня - страна контрастов.
     В субботу в Российской госбиблиотеке (бывшей Ленинке) стою в очереди в гардероб два часа. Ласковое объявление: «Польты с оборванными вешалками не берем». Теплая встреча с сотрудниками бывшего Спецхрана, переименованного в Отдел литературы русского зарубежья. На открытии этого отдела год назад была выставка моих книг, ранее запрещенных, и мы выступали вместе с теперь уже покойным редактором «Нового журнала» Юрием Кашкаровым. А в буфете бывшей Ленинки вам дают стакан с заваркой, и топайте в другое помещение к трубе отопления, свисающей со стены. Из нее льется непрерывная струя горячей воды. Окна выбиты, сквозит ветер.
     На книжных развалах все то же преобладание окололитературного хлама. Раньше было одно чтиво, ну, для меньшинства - два: разрешенное и запретное. А теперь спектр, в котором тонешь. Хорошие же книги по-прежнему труднодоставаемы. Но в квартирах и подвалах открываются небольшие книжные лавочки «Эйдос», «Отражение», «19 октября». В них по вечерам чаепития и чтения, другая жизнь.
     На обратную дорогу прихватил свежий массовый учебник для начальной школы «Родной мир» (М., 1995, написан, точнее, составлен Л.Тикуновой, Ю.Новиковой, О.Богдановой). Обложка из оберточной бумаги, то, что называется библиотекарями «на одно прочтение». Содержание сперва показалось приятным, если не считать чересчур назойливого педалирования любви к Родине. Открывается учебник стихами Жуковского, за которым следуют Пушкин, Лермонтов, Бунин. Много о природе. Вдруг, ближе к концу, вылезает Сергей Михалков, разоблачающий в стихах злобных американских плантаторов, издевающихся над неграми. И ни слова, что это было, мягко говоря, давно. Забавно, что учебник лишен вообще современности: деревня, санки да лошадки. Слов «автомобиль», «телевизор», «свобода», «демократия», не говоря уж о «компьютере» или «бизнесе», нет.
     Перед отъездом позвонил в справочную «Аэрофлота», пятнадцать минут слушал «ждите ответа», потом - короткие гудки. А в Шереметьеве выяснилось, что «Дельта» по-нашенски рейс на Франкфурт отменила без объявления.
     - Пускай он летит «Аэрофлотом», - сказала одна сонная женщина другой.
     - «Аэрофлотом», - твердо заявил я, - не полечу!
     Заявил только из-за анекдота. Летит самолет из Нью-Йорка в Одессу, объявляют: «Наш полет проходит успешно, однако левый двигатель отказал». Через некоторое время: «Наш полет проходит успешно, однако правый двигатель тоже отказал. Пассажиры, умеющие плавать: берег слева в двадцати километрах. Пассажиры, не умеющие плавать: thank you for flying Aeroflot!».
     К счастью, оказалось место в «Люфтганзе».
     На встрече с читателями мне подарили на память серп. Хотели подарить и молот, но я его не взял из-за веса. Таможенник требует открыть чемодан, трое стражей вертят серп в руках, спрашивают, зачем он мне. Мне он ни за чем, но им какое дело? Обсуждают вопрос так, будто я вывожу последний серп, и сельское хозяйство России рухнет. Убедившись, что он не из платины и не из титана, вернули, но зацепились за книги. У меня тома нового собрания сочинений Пушкина.
     - Собрания нельзя, - весело говорит чиновник.
     - Да это репринт, продается за границей!
     При жизни Пушкин был невыездным, а теперь стал невывозным. Мы долго спорили, и очередь терпеливо молчала. У меня было несколько других вещей для просмотра, например пленки и рукописи. Дико, а ведь это по сей день записано в декларации. Но таможенники уперлись в Пушкина. Потеряв минут двадцать, я уже готов был выбросить его, когда шмонарь опять посмотрел в мою визу, где написано «культурный обмен», и сказал:
     - Ладно, только прячьте быстрей.
     Гуманность с воровской формулировкой.
     В будках паспортного контроля солдат сменили девушки, одинаково крашеные перекисью водорода. Одна из них минут пять разглядывает мой паспорт и записывает, потом вполне по-солдатски произносит:
     - Смотрите прямо на меня, я должна проверить ваше лицо.
     Во всех странах мира «проверяют ваше лицо», но нигде не делают это с таким усердным хамством. Что уж говорить о визах, которые все еще нужны, хотя министр внутренних дел России с экрана заявил, что власти не знают, сколько иностранцев живет в России: то ли полмиллиона, то ли 750 тысяч. И неучтенные, конечно же, не те, у кого «проверяют лицо» в Шереметьеве, а те, кто запросто переходят границы в Сибири и на Кавказе.
     Приемщица долго спорила со мной о весе чемодана, не зная, что на Западе это 32 килограмма. Выяснилось, что она не знает также, каким шифром записать багаж, следующий до Сакраменто. В результате зарегистрировала неправильно, чемодан ушел не туда, куда прилетел я.
     «Люблю Россию я, но странною любовью!» Эта строчка написана полтора века тому назад, а будто высечена на мраморе.

     

     Москва, ты кто?
     Чаруешь или зачарована?
     Куешь свободу
     Иль закована?
     Чело какою думой морщится?
     Ты - мировая заговорщица.
     Ты, может, светлое окошко
     В другие времена,
     А может, опытная кошка…

     Это вспомнился Хлебников, гениальное всегда несколько наивно. Москва действительно кует свободу, будучи закованной, но чарует безалаберностью. Мировой заговор остался только в подкорке вечных ленинцев, светлое окошко в другие времена ой как проблематично. А опытные кошки - не те ли, что предлагали мне свои услуги в Хельсинки и торчат у всех гостиниц первопрестольной?

     Накануне отъезда стою на углу Красноармейской и Черняховского. Светофор показывает зеленый, желтый и красный одновременно во все стороны. Машины гудят, налезают друг на друга, под колесами в каше жидкого снега пробираются, как муравьи, пешеходы. Из окна «Тойоты», пытающейся перехитрить всех, проскочив по тротуару, звучит мелодия радио «Эхо Москвы»:

     Прощай, цыганка Сара,

     Были твои губы сладкими, как вино…

      Неисправный светофор, кажется мне, висит над Россией: куда ни стремись, светит одновременно зеленый, желтый и красный.

Из книги «Я родился в очереди»
 

  K началу Тексты Эссе, мемуары Светофор по-московски