Юрий Дружников

Юрий Дружников: жизнь и книги  English  Français  Italiano  Polski www.druzhnikov.com


  K началу Тексты Эссе, мемуары
Юрий Дружников

Как меня редактировали

      Недавно, выходя в Москве из метро, встретил знакомую. До пенсии (если это можно там теперь называть пенсией) она работала в том самом издательстве, о котором пойдет речь чуть ниже.
     - Вам привет от Б., - вспомнила она.
     - А разве он жив еще?
     - И здоров. Тут как-то поймал меня за рукав на улице. Консультирует какую-то секретную структуру. Говорил, что следит за тем, что вы пишете. Зря, сказал он, вы в своем романе издеваетесь над органами: они обид не прощают.
     - Неужели он это серьезно? Ведь сейчас…
     - Я только повторила, без комментария. Советовал сочинять осторожнее. Вы ведь его помните.
     По полутемной улице я брел, невольно оглядываясь. Б. сразу явился в моей памяти из сигаретного дыма.

     * * *

     Неприятно искать оправданий собственной слабости: перед читателем стыдно. В общем, не следовало бы все рассказывать. Но это случилось давно, и если уж прошлое держать в тайне, о чем тогда вообще писать?

     С этим московским издательством у меня были добрые отношения и договор. Тема, хотя и названная туманно, стояла в плане, а план выполняли не только для рапорта, но и для получения прогрессивки. Автор обязан был сдать рукопись вовремя, хоть кровь из носу. Я уехал на два месяца в Дом творчества, работал от темна до темна и вручил машинописный экземпляр главному редактору.
     Не повезло сразу же: моим редактором назначили Б., усталого человека лет пятидесяти пяти, в черном костюме и таком же галстуке с засаленным узлом. Сам он и воздух вокруг него пропитались удушающим сигаретным дымом. И еще от него пахло провинцией, не объяснить, как именно.
     У нас с ним уже был опыт общения. Говорил он вкрадчиво, глядя мимо, а ладонями водил по столу, сгребая пепел. Большую часть рабочего дня он стоял в темном коридоре и курил. Год назад в свободное от курения время он отредактировал мою книгу «Спрашивайте, мальчики»: резал пополам страницы рукописи и вклеивал туда цитаты Маркса и Ленина из сборника «В мире мудрых мыслей».
     - Без этого звучит аполитично, - тихо разъяснял он. - Нужен фундамент.
     - Дело не в цитатах, а в духе, - тогда возразил я.
     - Дух надо подкреплять цитатами. Не помешает!
     В ту книгу он врезал, кажется, только три цитаты - в начало, середину и конец. Теперь Б. скосил глаза на папку с рукописью, как бы оценивая качество романа по объему и прикидывая количество цитат из вождей, которое придется вклеивать. Затем, поставив рядом с папкой вертикально сигарету, как линейку, он смерил толщину.
     - Что ж, поглядим, - сказал он.
     На самом деле он решил сперва дать поглядеть другим. Поскольку там упоминалась школа, рукопись ушла на внутреннюю рецензию в Академию педагогических наук. Месяца через три оттуда пришел вежливый ответ на нескольких страницах. Говорилось, что автор очень интересно рассказывает о жизни вообще и о работе уголовного розыска, но, к сожалению, ничего не понимает в педагогике. В чем выражается непонимание, не объяснялось. Однако в тех местах, где критиковалась педагогика или в смешном виде описывались учителя, стояли на полях жирные вопросительные знаки, иногда подкрепленные восклицательными.
     Получив такую рецензию из педагогического ведомства, Б., человек объективный, послал роман на проверку в Министерство внутренних дел. Там, как следовало из присланной через месяц рецензии, были довольны педагогическими вопросами, затронутыми в романе, но определили, что автор не знает специфики работы советской милиции.
     - Ну, как быть? - спросил редактор, держа в руках обе рецензии.
     Неужели он пошлет рукопись в некое Третье место, в котором из намеков и, как выражаются цензоры, неконтролируемых ассоциаций, сделают такие выводы, до которых и сам автор не додумался? Увидев мое замешательство, Б. ответил на свой вопрос неожиданно просто и смело:
     - Теперь они нам развязали руки. Поработаем!
     - Может, я сам попробую подумать, что и как?
     - Нечего тут думать! Вы будете жалеть свой текст и только время потратите. Основу я возьму на себя.
     Вспоминаю этот момент теперь, и мне чудится, что большие портновские ножницы, которые лежали на его столе, подпрыгнули и весело лязгнули. Это - преувеличение. Ножницы лежали тогда равнодушно. Но именно этот музыкальный инструмент редактор имел в виду, сказав «поработаем». Через месяц он позвонил и просил срочно приехать. Он курил в коридоре и, увидев меня, сразу сообщил, что я заставил его попотеть, но основная работа закончена.
     - И каков результат? - с тревогой спросил я.
     Он молча прошел к столу и придвинул папку. Рукопись похудела на добрую треть.
     - Намаялся я с ней. Но теперь стало чище. Почти все, не совсем правильное, непонятное и двусмысленное я уже убрал. Роман стал значительно стройней, но мешают еще оставшиеся огрехи.
     Б. медленно листал страницы, позволяя прочесть его замечания на полях, там, где он сам еще не вырезал.
     - Тут уж вам карты в руки, все-таки вы - автор. Забирайте рукопись и действуйте по моим указаниям. Причем быстро. Время поджимает, надо сдавать в производство.
     - Сколько же вы мне даете времени?
     - Дня три, не больше.
     Я стал было возражать, но он похлопал меня по плечу.
     - Ладно-ладно, подумайте, а после решим…
     После, просматривая дома текст, я насчитал двести пятьдесят одно изъятие из рукописи, в иных местах добавки, меняющие смысл.
     «Слова «бог», «ей-богу», «молиться» и пр. - пережитки. Их надо искоренять из языка», - читал я на полях.
     «Заменить фамилии, очень грубые для работников милиции».
     «Зачем учительнице учиться пить водку?»
     «У вас плохой отец. Но он ведь коммунист! Или убрать, что плохой отец, или - что коммунист».
     И так далее…
     Я швырнул рукопись под диван и старался о ней забыть. Через неделю Б. позвонил.
     - Закончили? Сроки-то прошли… Ну, вот что: берите рукопись и приезжайте. Вместе будет веселей.
     Не знаю, почему он сказал «веселей». Ни разу не видел, чтобы он хотя б улыбнулся. Строгость была частью его натуры. Знакомая из того же издательства рассказала, что в сталинские времена он служил в НКВД и был большим шишкой в дальневосточном Гулаге. Редактор из соседней комнаты, мой бывший однокашник, шепнул по секрету, что Б. однажды перебрал на редакционной пьянке и стал чересчур резво хлопать женский персонал по попкам. Директор издательства пожурил его, а Б. огрызнулся:
     - Да заткнись ты! Я в лагере гарем держал. Вызывал по одной для воспитательной беседы, а кончив мужское дело, любил затянуться и потом сигарету об ее белую грудь гасил. А тут и шлепнуть нельзя. Вы у меня допрыгаетесь!
     И директор проглотил угрозу, отошел.
     Когда лагеря сворачивали, Б. направили служить редактором газеты в Магадане, откуда его поперли, якобы за то, что не сработался с обкомом. Назначили сюда, и все боялись с ним связываться. Получал он скромную зарплату старшего редактора в добавку к персональной пенсии и работал не халтуря. Однажды, указывая в окно (наискосок от издательства, в отдалении, было расположено историческое здание Пыточного двора, в обиходе именуемое Лубянкой), Б. сказал:
     - Там дела посерьезней.
     И вздохнул. Ему нельзя было не посочувствовать. Сейчас он снова вел следствие. Подсудимым был мой роман. А преступник, то есть, автор, пока оставался на свободе.
     Мы принялись за дело, следователь и подследственный, судья и подсудимый, палач и жертва, рука об руку. Конечно, он курил, а я давно бросил, и он окутывал меня дымом, в котором тонула бедная моя рукопись. Потом он вдавливал сигарету в пепельницу, стоящую на рукописи, так, что, казалось, прожжет пепельницу и текст.
     Замечание о слове Бог (Бог он писал, конечно, с маленькой буквы) относилось к следующей фразе: «Вика произносила слова, как заклинания, и молилась в надежде, что ее услышит, если не Бог, так хоть Бугаев, министр гражданской авиации».
     - Давайте уберем бога. В сущности, он тут и не нужен.
     - Уберем, - согласился я. - Если вы настаиваете.
     - И поскольку мы бога убираем, слово «молилась» теперь, конечно, тоже ни к чему.
     - А что останется? «Вика произносила слова, как заклинание, в надежде, что ее услышит Бугаев, министр гражданской авиации»…
     - Знаете что? Зачем попусту трепать имя члена правительства? К тому ж Бугаев был раньше знаете кем? - Б. повел глазами на потолок и, помолчав для солидности, раскрыл государственную тайну. - Бугаев был личным летчиком Леонида Ильича. Это необходимо учитывать. Уберем имя, поскольку ни с кем не согласовано.
     - Уберем! - радостно согласился я, входя в атмосферу творческого подъема. - Краткость, по Чехову, сестра таланта. Что у нас от фразы осталось? «Вика произносила слова, как заклинание».
     - За-кли-на-ние, - задумчиво повторил он. - Знаете, в этом тоже мистика какая-то… Есть планы, решения, убеждения, призывы, а заклинание - это не из нашего ряда…
     - Уберем всю фразу! - смело предложил я.
     - Это будет самое мудрое решение, - и Б. поддел указательным пальцем ножницы.
     Ззз-ик! Звук тот у меня в ушах до сих пор.
     Медленно, но уверенно мы двигались вперед. Вычеркивали все, что касалось намеков на политику («Зачем вам в это лезть? Не это главное в романе». ) Перед тем как что-то изъять, он обязательно уточнял со мной: что именно я имел в виду в каждом показавшемся ему подозрительным месте. Само собой, я врал, что ничего не имел в виду, но он все равно вырезал, на всякий случай.
     Вслед за политикой рубили личные отношения и, тем более, секс. Не то чтобы прямо сексуальные сцены, этого там не было, - я же понимал, куда сдаю роман. Но человеческие отношения между мужчиной и женщиной он рассматривал с подозрением. Зоркости его взгляда можно было позавидовать.
     - «Он взял ее за локоть», - медленно, со смаком читал он. - А вы уверены, что читатель нам поверит, что он ее взял именно за локоть?
     - Ну, а за что еще?
     - Ну, мало ли… - пошевелив губами, пробурчал он. - Вымараем от греха подальше.
     Все это делалось не за один заход, а постепенно, по чуть-чуть. Автора сгибали, ставили на колени, потом положили на асфальт и проехали по нему катком, потом подтащили к дверям издательства и вытирали об него ноги вместо половика.
     Именно такое чувство у меня было, когда Б. сказал:
     - Ну, а теперь поговорим по сути. Что же у вас получается? Молодой человек, ваш главный герой, кончает самоубийством. И перед нами проходит вереница людей, его окружавших: учителя, директор школы, его одноклассники, приятели со двора, девушка, в которую он влюблен, милиция и даже какой-то таинственный человек в штатском… И получается, что все они виноваты в том, что он покончил с собой. А особенно, че-ло-век в штат-ском, так или не так?
     - Видите ли, - замялся я, не зная, что возразить, ведь он довольно точно просёк суть, которую я тщательно камуфлировал.
     - Я вам больше скажу, - продолжал он. - Компетентный читатель сразу почувствует, что виновата система. Улавливаете мою мысль? За такой подход нас с вами не только по головкам не погладят, а наоборот, могут головки наши побрить.
     Первый раз за всю историю наших взаимоотношений он хихикнул и сделал это как-то нехорошо.
     - Молчите? Так вот, берите рукопись на денёк домой и превратите самоубийство в убийство хулиганами. Это все-таки лучше. Милиция хулиганов найдет, и все пропорции в романе будут соблюдены. Кстати, этого человека в штатском, который перед самоубийством вашего героя с ним зачем-то встречался, тоже уберите. Так примитивно не вербуют, - вы ведь на это хотели намекнуть? Или вы желаете, чтобы мы послали на еще одну рецензию - туда? И вообще, я поинтересовался и получил компетентный ответ, что самоубийство у нас - явление нетипичное, стало быть, и предметом литературы оно не является. Значит, договорились? Действуйте! Только то, что вычеркиваете, не вырезайте, оставьте мне, дабы я видел, что именно у вас было, и как стало.
     Процесс подготовки романа к печати неумолимо катился к развязке. Меня удивляло только, почему названия редактор не касался. Я уже стал было думать, что оно так и останется: «Из сих птиц…».
     - А почему тут точки стоят? - когда мы доехали до конца рукописи, он, перевернув ее, ткнул пальцем в первую страницу. - Вы чего замялись? Скажу…
     Неужели он знает? Вот уж не подумал бы, что он когда-нибудь такое читал!
     - Скажу, - повторил он. - Точки вы поставили, поскольку понимали, что это непроходимо. Ведь название-то взято из Библии: «Из сих птиц одну в жертву». Так? Сам бы я не догадался, но сын мне подсказал. Уж не знаю, где он этого нахватался…
     Б. торжественно смотрел на меня, не отводя глаз.
     - Молчите? Что же вам сказать, когда вы приперты к стене? Ну, да ладно, я же не монстр какой-нибудь. Мы - люди современные. И Библию можно читать, если правильно понимать. Но в данном случае речь идет о массовом издании, и название надо не мрачное, а… спокойное, что ли… Подумайте, потом обсудим.
     Дома я нашел список названий. У меня их всегда накапливается с полсотни, а то и сотни две, пока книга пишется, и я названия собираю, пока не подберется лучшее. Теперь такой момент настал, только задача состояла в том, чтобы выбрать нечто похуже.
     - А вот «Подожди до шестнадцати», - сразу ухватился Б. - Чем не название? Остановимся? И не чужое - вы сами придумали…
     Надо быть справедливым. За время нашей долгой совместной работы Б. нашел в моей рукописи несколько описок и пару ошибок и без назиданий поправил их.
     Читатель будет удивлен, а может, и возмущен. Если автор такой принципиальный, почему он просто не забрал рукопись, когда надругательство только началось? И читатель будет прав. Читатель всегда свято прав, а автор всегда виновен, и этот закон действовал во всем мире, но не в Советском Союзе. У нас, если вещь одобрена сверху, читатель уже больше прав быть не может. Прав исключительно одобренный автор, а читатель виноват в том, что неправильно его понял. Для этого-то автора и поправляют, чтобы его одобрить. Кто не подвергнется исправлениям, автором быть не может. А я хотел остаться автором, продолжать писать и печататься.
     Только это мне теперь и остается сказать в свое оправдание. Я рассказываю, как было дело, а не как должно было бы быть, в случае если бы я оказался тогда более решительным, отчаянным, смелым, твердым и благородным. Я хотел бы подыскать противоположный пример, но редко встретится на этом свете писатель, который не пойдет на жертвы, лишь бы дождаться встречи с читателем, которому (писатель до последнего вымарывания надеется) хоть что-нибудь да останется.
     Ведь он, интеллигентный читатель, схватит с полуслова, ему только буковку оставь! Он согласен быть виноватым в том, что неправильно понял написанное, только бы нашлось для него, для изголодавшегося, что-нибудь неправильное. Поэтому мамонты русской литературы, которые давно вымерли, учили нас не только писать, но и вычеркивать, говорить не только «нет», но и «да», ибо наша жизнь - это десять, и сто, и тысяча компромиссов на один маленький захудалый взлетик.
     Что делал редактор Б. с моей рукописью дальше, я не знал, потому что мы все-таки поссорились. Я уперся в какой-то несущественной мелочи, исчерпав до дна свою жертвенность.
     - Всему есть предел, - сказал я и ушел.
     Одумавшись, я понял: предела нет. Он позвонил. Все, что надо, он сам уже выкинул и просил только уточнить, не реакционер ли Шлихтер, памятник которому упоминается в романе.
     - Фамилия какая-то странная, - прибавил он.
     Через полчаса я перезвонил ему и сказал, что связался с горкомом партии. Там разъяснили, что раз уж они разрешили памятник Шлихтеру оставить, когда кладбище сравняли с землей, то, значит, им бдительность издательства не нужна. Никуда я не звонил, но такой поворот успокоил Б.
     Мой редактор часто работал дома, возможно, там у него были ножницы еще большего размера, а то и топор для разделки мясных туш, который использовался для редактирования.
     Книга через год вышла. Получив авторский экземпляр, я начал читать. Изменено было все, одно имя автора каким-то образом случайно уцелело. А ведь могли имя тоже заменить или вовсе убрать. И было бы даже лучше: не так стыдно, по крайней мере. Во мне боролись негодование, равнодушие, брезгливость и прочие чувства. Ни штриха радости, которая подогревается запахом типографской краски. Первым желанием, когда я окончил чтение, было бросить роман на пол и топтать, топтать, топтать, чтобы превратить бумагу в пыль! Но это был один экземпляр из пятидесяти тысяч таких же, которые растоптать я не мог, даже если бы захотел.
     Некоторое время спустя, не помню уже зачем, зашел я в издательство.
     - Да вы разве не слыхали? - удивилась секретарша редакции. - Б. больше у нас не работает. Подкосило его.
     - В каком смысле?
     - Ушел на пенсию. От несчастья: сына похоронил.
     - Сына? А что случилось?
     - Самоубийством кончил. Отца ненавидел, говорил, что такие, как он, во всем виноваты. Тыща и одна ночь. А подробностей я не знаю.
     Вот так дела…
     Я понятия не имел, читал или не читал сын Б. куски романа именно об этом, тщательно вырезанные дома отцом. Самоубийство произошло такое же, но, может, все-таки это было случайное совпадение?

     * * *

     Значит, Б. жив, здоров и консультирует секретную структуру, размышлял я, бредя по улице.

     Теперь, рассказывая это, утаил я от вас только одну деталь. Со старой редакторшей мы отошли от метро в сторонку и еще немножко поговорили про Б. Расставаясь, я поцеловал ее. Глаза у нее блеснули и опять погасли. Вдруг она закусила губу и решительно произнесла:
     - Вы далеко живете, не здесь. Так вот, чтоб вы нашу жизнь лучше понимали.
     И она вдруг быстро расстегнула две пуговицы на черной кофточке и показала мне грудь. Возле соска темнело бурое пятно размером с копейку.
     - Я не знал, что вы сидели, - сказал я в смущении, чтобы что-нибудь сказать.
     Нечто похожее на усмешку проскользнуло по ее морщинистому, без капли косметики, лицу.
     - Восемь лет. В том самом лагере на Колыме, где он был начальником. Я тогда прехорошенькая была.
     - Как же вы могли потом вместе работать? - вопрос был глупый, но как-то сам собой вырвался.
     - А как вся страна с ними живет? - не обиделась она. - Не говорю про раньше - теперь! Что же мне - убить его? Я слабая, сама еле дышу. Да ведь они сейчас везде между нами, только притворились нормальными. Может, и вправду ждут своего часа?
Из книги «Я родился в очереди»
  K началу Тексты Эссе, мемуары Как меня редактировали