Юрий Дружников

Юрий Дружников: жизнь и книги  English  Français  Italiano  Polski www.druzhnikov.com


  K началу Тексты Эссе, мемуары
Юрий Дружников

Цена точки

     Никогда бы не подумал, что проблема знаменитой фразы «Казнить нельзя помиловать» коснется меня самого. Как известно, царь забыл поставить запятую, отчего приказ его можно было прочитать в двух вариантах: «Казнить нельзя, помиловать» и «Казнить, нельзя помиловать». Цена запятой была равна цене человеческой жизни. Аналогичная история у меня случилась с точкой. К счастью, не жизнь моя, а только моя книга висела на волоске. Вот она у меня в руках.
     Это сборник рассказов «Что такое не везет», выпущенный московским издательством «Молодая Гвардия» в 1971 году, в период, который теперь называют застоем. Тираж книги вполне приличный для прозы - 150 тысяч экземпляров. Есть, конечно, и номер Главлита - регистрация издания в цензуре. Рассказы как рассказы, не без подтекста, конечно, но и крамолы особой нет и быть не может, коль скоро издано в тот период. А вот конец книги, то есть последняя страница последнего рассказа, вызывает улыбку даже у тех, кто хорошо знаком с зигзагами цензурологии. На той странице… Впрочем, сперва скажу, о чем рассказ, на той странице кончающийся.
     Люди жили в московском старом доме, окна которого выходили на грязную кирпичную стену. Стена осталась от другого дома, который давно снесли, а стену убрать забыли. Жаловались жильцы, но сверху не поступало указания снести. Кроме облупившейся стены, жильцы ничего из окон не видели. Мир от них был закрыт. И тогда один из соседей, чудаковатый одинокий пенсионер-художник, ни за что отсидевший свое, где положено, и за это реабилитированный, с помощью трех подростков намазал во всю стену некий гриновский пейзаж: море, одинокий парус и восходящее солнце. Не абстрактный, избави Бог, а вполне оптимистический сюжет. Не тут-то было! Другой жилец, который в свое время сажал туда, куда положено (такая у него была профориентация), донес, что на стенах без разрешения рисуют, что хотят, и компанию живописцев начинают прорабатывать.
     Если до конца открыться, то в подтексте рассказа, который называется «Родная стена», автор хотел протащить примитивный намек: стена всем мешает, но убрать ее нельзя и украшать не положено. Так вот этот прозрачный намек ни редакторы, ни цензура не заметили, хотя другие рассказы из рукописи выкидывали. Когда книжка вышла, «тогда считать мы стали раны», как сказал классик, намекая, я уверен, на цензуру.
     Купюр и замен было много, вплоть до имен, недостаточно благозвучных. Стоит ли говорить о таких мелочах, как изъятие малейших намеков на недостатки и убогость жизни? Даже сомнения автора в себе самом были в тексте ликвидированы. Книга называлась «Мне не везет», а стала называться жизнеутверждающе: «Что такое не везет и как с ним бороться». Я еле уговорил убрать хотя бы эту борьбу.
     Но дойдя до последней страницы пахнущего краской сигнального экземпляра, я прикусил губу. На бывшей грязной, пятнистой стене по синим с белой пеной волнам метался парусник, - прочитал я собственные слова. - Над ним висело рыжее солнце,
     Тут стояла запятая, и на этом книга кончалась. Последнюю строку, как сказала шепотом добрая редакторша, цензор велел выскрести уже на валу печатной машины, в последний момент. Корректоры и не знали, что там болтается запятая, не исправленная на точку.
     Что же за крамола была в ликвидированных словах рассказа, если ее выдирали по живому так, будто, сохранись она - зашаталась бы держава?
     В рукописи было: «Над ним висело рыжее солнце, на которое наползала черная туча». И точка. Только и всего. Разумеется, туча не имела права наползать на наше солнце. Кто ей разрешил? С кем согласовано? Книга должна оканчиваться в мажоре. Советское солнце обязано светить днем и ночью. И цензор личной властью черную тучу разогнал.
     Сколько об этом ни пиши - все не полно. За всю жизнь не слыхал, чтобы хоть одна книга вышла так, как была написана. Всегда по готовым страницам прогуливалась еще одна властная рука.
     Рука эта - Главное управление по охране государственных тайн в печати при Совете Министров СССР, или Главлит. После революции аббревиатура означала Главное управление литературы. Изобретено это управление, по-видимому, тремя людьми: Лениным, Крупской и Луначарским. Цензура была управлением в Наркомате просвещения. Деятельность Главлита кооперировалась с другим управлением - Главполитпросветом, ведавшим в стране агитацией и пропагандой, когда в ЦК таких отделов еще не было. Фактически первым цензором, пропускавшим списки книг, разрешенных в советской республике для чтения, была первая леди. Лев Толстой, не говоря уж о Достоевском, были поначалу запрещены ею лично. Это тем более любопытно потому, что гимназисткой Крупская писала письма Толстому и была его восторженной почитательницей. А он ей раз ответил.
     Итак, Главлит, Лит или, в печатных изданиях, одна буква «Л», заменяемая, чтобы советологи не догадались, на другие знаки. Например, в книге, уже упомянутой, номер А-09256. Есть и глагол «залитовать». Все, что печатается, будь то приглашение на свадьбу, объявление об обмене квартир или трамвайный билет, - литуется. И на календаре знак Лита. Прежде чем советский человек прочитает, что второго числа среда, цензор проверит, не сведения ли это для служебного пользования.
     В областях Обллит, в городах Горлит или объединенный Облгорлит. В каждой редакции, издательстве, на радио и телевидении имеется таинственная комната с надписью «Вход запрещен. Уполномоченный Главлита». Если большая редакция - их несколько. И тогда они несут вахту по ликвидации туч и облаков посменно. Должен признаться, мне все еще странно писать в газету, в которой цензора Главлита просто нет. Впрочем и там, где он есть, часто делают вид, что о нем не знают. Обычно редакторша, честная труженица, говорила:
     - Запрещено ссылаться на Главлит. Надо говорить, будто редактор просит убрать, но это - они.
     Покойный создатель настоящего человека Борис Полевой рассказывал с возмущением, какие настырные американские журналисты. Они спросили его, как работает цензура в журнале «Юность», редактором которого он был. «Нет в Советском Союзе никакой цензуры!» - воскликнул Полевой. Этот его ответ был в американской газете опубликован. А ниже шла цитата из второго издания Большой советской энциклопедии: цензура в СССР «является органом социалистического государства» и ее задача - «предотвращение публикаций, которые могут нанести ущерб интересам трудящихся». Все, как известно, делалось от имени трудящихся, включая уничтожение самих трудящихся.
     А как нынче дела насчет кастрации туч? Теперь публично объявлено, что именно запрет публиковать здравые мысли и привел к тому, что мы видим невооруженным глазом. До гласности власти старались разоблачать царскую и буржуазную цензуру, которая, якобы, имеется в капиталистическом мире, и невнятно говорить о своей.
     Так, в третьем издании той же энциклопедии утверждается, что советская конституция гарантирует свободу слова, но есть «госконтроль», чтобы не допустить опубликования сведений вразрез с интересами трудящихся. То есть цензуры как бы не было. Не было и вывески на огромном здании в Китайском проезде в Москве, возле гостиницы «Россия», где размещается центральная штаб-квартира Главлита. А еще ведомственные цензуры: военная, атомная, космическая, медицинская, управления геодезии и картографии. Гигантский спрут, опутывающий государство. Тысячи служащих. Бюджетные расходы, отнятые от жратвы.
     Патологический страх наказания за то, что пропустил какую-нибудь тучку, наползающую на наше солнце, был ведущим, а иногда единственным качеством всех цензоров, которых я встречал, когда работал журналистом и редактором. Большинство из них были полуграмотными, и чем кончается текст - запятой или точкой, для них было едино. С них не за это спрашивали. Зато у некоторых уполномоченных был прямо-таки мистический нюх: сегодня они уже запрещали то, на что лишь завтра выходила запретительная инструкция. Или - заранее требовали вписать то, что только с завтрашнего дня следовало добавлять в идеологический суп.
     Шестидесятые годы прошли под знаком кукурузы. Во всех изданиях должна была упоминаться кукуруза. Цензура зорко следила за цитированием из речей Хрущева. Например, в Издательстве политической литературы в Москве, помню, была установлена норма: пять цитат из докладов Хрущева на один печатный лист, то есть на каждые шестнадцать страниц издаваемой книги. Десятки редакторов судорожно искали: где Хрущев помянул, скажем, кибернетику или глазные болезни? И не найдя, врезали авторам цитаты о том, что он сказал про науку вообще. Одно время появилось указание называть цензоров политическими редакторами. Его быстренько отменили, ибо политический надзор за печатью все-таки осуществлял не Главлит.
     О том, насколько сузились рамки литературной свободы, можно судить хотя бы по сюжету, выбранному Пушкиным. Перенесем его в советское время. Офицер армии, вернувшийся из Афганистана, мечтает разбогатеть и для этого прокрадывается к старой большевичке, чтобы узнать тайну трех карт. Мыслимо ли было бы опубликовать что-либо подобное в советской России?
     Запрет мог быть мелким - отдельные названия, цифры или выражения вроде изъятия нежелательной тучки, и - тщательным просеиванием данных. Например, предыдущие четверть века нельзя было упоминать в печати некоторые этнические группы: крымских татар, немцев Поволжья, евреев. В одном официальном документе я читал: «лица национальности, большинство которой живет за пределами СССР». Это то, что у Гоголя вместо «высморкаться» - «облегчить свой нос посредством платка». Потом слово «евреи» разрешили употреблять, но запретили словосочетание «еврейский народ». В черных списках десятилетиями держали определенные имена.
     Ища выход, пытаясь сдвинуть с места застывший механизм, Политбюро ослабило политические функции цензуры в некоторых редакциях, в частности, в «Московских новостях», «Аргументах и фактах», «Огоньке», возложив персональную ответственность на главных редакторов. Грубо говоря, за тучки стали отвечать редакторы, а за утечку гостайн - Главлит. Чтиво пошло веселее. Но, конечно, и политические огрехи стали прорываться чаще, - ведь все инстанции, разрешив, с мазохистским усердием следили, кто споткнется. За ошибки редакторов, как полагается, вызывали на ковер.
     Тревогу забил цензурный колокол. Теряя власть, заведующие тайнами стали угрожать утечкой государственных и военных секретов. И в этом есть свой резон. Например, глава партии не появляется публично в течение шести недель. На Западе циркулируют разные слухи. Если генсек купается на курорте, на слухи можно не реагировать. А если серьезное? Кто не только регламентирует, но и зорко бдит, чтобы неодобренная тучка не закрыла солнце? Нет, советский организм не хочет весь просвечиваться рентгеном. Лучше болеть незаметно.
     Отношения между печатью и цензурой отражают, я бы сказал, уровень гласности. Есть две всесоюзные организации, которые практически вне игры: это тайная политическая полиция и тайная литературная полиция - Главлит, хотя конечно, «литературная» сказано чересчур узко. Оба эти ведомства остаются под шапкой-невидимкой. Не было случая, чтобы в результате публичного осуждения пострадал хотя бы районный уполномоченный Главлита за то, что он произвольно вычеркнул гениальную мысль, способствующую прогрессу. Как ни смешно, и Михаил Горбачев подлежит цензуре. Устно он еще может высказать что-то субъективное. А в печати это бывает вычеркнуто или поправлено. Может, цензура сильнее партии?
     В пору, когда я был молодым журналистом, мы спорили в узком кругу, кто предложит лучший выход из тупика. Представьте, что для демократии в стране можно сделать только один шаг. Какой именно? Ответы были разные: ввести многопартийную систему, распустить на хорошую пенсию КГБ, даже сделать аполитичным образование. Но один из нас ответил: «Все очень просто, ребята! Упраздните цензуру, и она потянет демократию». Теперь отчетливо понимаю, что тот мой приятель был близок к решению. Жаль только, сам он сделал карьеру и, кажется, теперь - за цензуру. С ней, как с хорошим охранником, ему спокойнее.
     А для не таких, как он, дилемма: или демократическая печать, то есть независимая от власти, или подцензурная. Середина - это либерализация под контролем, полная свобода за колючей проволокой. Кто-то всегда дежурит у дозатора и готов обрубить невыгодную мысль на запятой. Ибо договорить до точки - значит сказать правду. А правда им нужна не всякая, только та, которая нужна. Посчитал бы кто-нибудь накануне юбилея Октября, во что обошлись обрубленные фразы отечеству.
     Полистал я старую свою книгу перед сном. И вот ведь пошли неконтролируемые ассоциации: приснилась мне демонстрация. Идут граждане мимо мавзолея и вместо портретов основоположников и призывов несут одни большие вопросительные знаки. А на трибуне стоят лидеры и периодически извлекают откуда-то и показывают гражданам большие восклицательные знаки. На площадь вливаются новые колонны - несут огромные запятые. И тут лидеры вынимают и показывают им огромные, как кукиши, точки.
     Между прочим, в жизни демонстранты потом выходят по Москворецкому мосту на Ордынку и Пятницкую. Там неподалеку я родился и жил до войны. Семнадцать лет назад вышла упомянутая книжка с запятой. Прошлой осенью, перед отъездом, сходил я посмотреть: родная мрачная стена перед домом так и стоит.
     Что же касается того сборника рассказов, то цензор, кастрировав текст на запятой, сделал книгу прямо-таки историческим экспонатом для Музея цензуры, если он будет когда-нибудь создан.

Из книги «Я родился в очереди»
 

  K началу Тексты Эссе, мемуары Цена точки