Юрий Дружников

Юрий Дружников: жизнь и книги  English  Français  Italiano  Polski www.druzhnikov.com


  K началу Тексты Эссе, мемуары
Юрий Дружников

Заметки калифорнийского мозаичника

Авария в ночь перед Рождеством

     Мне с семьей предстояло перебраться из Южного Техаса, где я некоторое время жил и читал студентам лекции, в Северную Калифорнию, куда пригласили, чтобы делать то же самое. Все, кто что-нибудь знал, нас запугивали: там вас будет трясти по шкале Рихтера. Телевидение передавало, что закрываются десятки военных баз и рушится экономика: тысячи людей выброшены на улицы без работы. С расовыми проблемами тоже не соскучитесь, ибо вся Азия стремится осесть в Калифорнии, а уж местные налоги вас просто задушат. Но выбора не было.
     Перебирались мы (гляньте на карту) с берега Атлантического океана на берег Тихого. Купив в ближайшем супермаркете атлас, я увидел в таблице, что предстоит проехать две тысячи миль, то есть 3200 километров. Двигаться надо на запад вдоль мексиканской границы, через горы и долины, объехать мегаполис Лос-Анджелес подальше, чтобы не застрять в пробках, по дороге номер 5, идущей в Канаду, попасть в Сакраменто, а там в десяти милях Дейвис.
     Отправился в ближайший «Юхол» взять напрокат грузовик. В «Юхол» потому, что таких фирм много, а эта была ближе к дому. Мне предложили на выбор свыше десятка грузовиков разного размера. Во всех автоматическая трансмиссия, кондиционер, радио, — какой выбрать?
     — Сколько у вас спален? — спросил служащий.
     Для убогой мебели из нашей маленькой двуспальной квартирки мне подогнали грузовик, крытый кузов которого должен был вместить все барахло. Снабдили картонными ящиками, скотчем и прочим для паковки. Машину надо вернуть на новом месте. От прицепа для легкового автомобиля решили отказаться: жена с сыном поедут в машине следом за мной. От грузчиков тоже отказались, чтобы сэкономить деньги: мебель грузили друзья. Было это накануне Рождества. Дороги великолепны, погода солнечная, ели и спали в мотелях. Невольно вспоминали «Путешествие с Чарли в поисках Америки» Джона Стейнбека, в трех часах от дома и могилы которого нам предстояло жить. Вечером четвертого дня въехали в Сакраменто, полил сильный дождь. Тут я почувствовал, что руль у меня в руках не поворачивается, машина едет не туда, куда мне надо. А скорость за сто. Несколько машин шарахнулись от меня, как от чумного. Изо всех сил крутанул руль вправо и кое-как съехал на обочину. Что сотворил всем известный господин Форд, который выпустил этот чертов грузовик?
     Открыл капот, но ничего не увидел. А вокруг грузовика красота неписаная, везде елки, сияющие по случаю завтрашнего Рождества, улицы, украшенные гирляндами разноцветных огней, но нам не до праздника. Двенадцатый час ночи. Из телефона-автомата у дороги позвонил по номеру, написанному в квитанции. Диспетчер просила обождать и что-то выясняла. Оказывается, в ближайшем отделении «Юхола» уже никого нет. Хваленый американский сервис в Калифорнии дал трещину. Диспетчер просила переночевать в ближайшей гостинице.
     Утром подъехал механик, посочувствовал, порадовался, что мы остались живы, но поломку исправить не смог, и предложил на выбор: подогнать другой грузовик или отбуксировать к месту этот. Перегружать вещи прямо на дороге мы отказались — что за глупость? А буксировать некуда — квартира-то на новом месте еще не снята. Поехали выбрать квартиру, переночевали опять в гостинице, а на следующее утро тягач вкатил грузовик на платформу и доставил к нашему новому дому в Дейвисе. Разгрузив вещи, широкие в плечах гегемоны попросили (нет, не на бутылку), а — квитанции за гостиницу и наше питание в ресторане. Через неделю, уже по новому адресу, пришел конверт с чеком из фирмы «Юхол». С извинениями за поломку грузовика вернули сумму, которую я истратил на переезд, включая еду и отель.

Назад к простоте обитания

     Калифорния — бывшие земли аборигенов-индейцев, бывшая территория Мексики, которую попытались было захватить русские, но только помыли сапоги в Тихом океане, — ничего у них не получилось, разве что построили форт Росс. Зато кое-что получилось у тысяч предприимчивых людей со всего мира, устремившихся сюда в середине XIX века мыть золотишко. Золото было да сплыло, осталось только золотое правило: «Никогда не ври, что намыл больше, чем на самом деле», — совет полезный и для нашего пишущего брата.
     На Калифорнийщине растут, благодаря климату, все фрукты, а вино не хуже французского. Здесь два часа езды от жарких океанских пляжей до снежных гор, а прогресс забрался в такие высокие дали, что становится страшно, ибо в Силиконовой долине родились компьютеры и интернет, а молодежь тамошняя говорит, что мы только в начале пути. Автомобилей, в том числе электрических, в этом штате больше, чем где-либо в мире. И все ужасы природы тоже здесь. Неприятно качаться вместе с домом, находясь на девятом этаже, когда воет сирена, предупреждающая о землетрясении. Страшно задыхаться от дыма в машине, едущей по шоссе через горящий лес, а леса горят в засуху каждое лето. Противно стоять на крыше дома со скулящей собакой и надеяться на вертолет, когда вода вокруг дома прибывает, поскольку в горах тает снег. Мы всегда живем с аварийным запасом воды, лекарств и консервов, готовые к стихийному бедствию. Всем этим опытом могу поделиться с заинтересованными лицами. Но при этом схема жизни среднего калифорнийского обывателя проста: автомобиль — лифт — вращающееся кресло перед компьютером в офисе — автомобиль — кровать — автомобиль. Такая карусель. Флорри, моя соседка, по примеру других решила выйти из заколдованного круга. Она служит в филиале страховой компании, ее работа — сидеть сиднем и ласково отвечать на вопросы по телефону. И так двадцать три года. Флорри начала полнеть, и врач сказал: надо двигаться.
     — Это моя тачка во всем виновата! — ворчит Флорри, показывая пальцем на свой «Шевроле».
     Она пытается продать его хотя бы за двести долларов, но никто не дает такой суммы. Драндулет хорошо выглядит, но он, как принято говорить, gas gaselier — жрет уйму бензина. А через год истекает срок жизни этой машины, и по закону Калифорнии она будет считаться слишком загрязняющей воздух. «Шевроле» нужно отдать под пресс, и за это надо заплатить. И тут Флорри решила, что это шанс изменить стиль жизни. Женщина решительно пошла в ближайший магазин, где продаются велосипеды. В нем более двухсот разных моделей из многих стран. Есть одноколесные, вроде цирковых, длинные на пять человек сразу, с прицепами для детей и покупок и лежачие — что-то вроде двухколесной раскладушки. Дорогой японский или немецкий красавец из титана с автоматическим переключением скоростей стоит, примерно, как новый автомобиль, но и дешевых велосипедов немало. Флорри, однако, вышла из магазина без покупки. Только в Калифорнии есть продавцы, которые честно отговорят вас покупать у них, если есть более разумное решение. Дейвис — город университетский, и студенты, окончив курс, просто бросают велосипеды на улице. Полиция вынуждена свозить их на хоздвор, где можно купить за гроши. Накануне своего шестидесятилетия Флорри стала велосипедисткой. Надо сказать, что у нас это несложное занятие: город построен для велосипедистов. Между домами проложены так называемые «зеленые ленты» — бетонные дорожки от центра до самых до окраин. Улицы состоят не из двух частей, как обычно (тротуар и дорога), а из трех: тротуар, велосипедная дорога и дорога для машин. Под магистралями или над ними сооружены неширокие тоннели или мостики. Повсюду: у магазинов, банков, кафе, кино — стоянки для велосипедов. Велосипед — это тишина, чистый воздух, экономия на бензине, бесплатная стоянка да еще в придачу полезное для здоровья движение. Когда все на велосипедах, меняется ментальность. Никто не обращает внимания на восьмидесятидвухлетнего профессора социологии, у которого на руле висит сумка с компьютером, а на багажнике портфель, набитый книгами. Из ресторана выходит компания: все садятся на велосипеды и, продолжая в дороге спор, отчаливают по домам. По аллее на двух велосипедах двигается пара в обнимку. Многие американцы, живущие в маленьких городках, подобных Дейвису, считают, что машина нужна для дальних поездок, для перевозки грузов, для встречи гостей в аэропорту.
     Флорри довольна, но куда деть машину? В поисках выхода владелица приклеила на заднее стекло объявление:

Pick up my car for free. Thank you.
(Заберите мой автомобиль бесплатно. Спасибо)


     Хороший «Шевроле» давно стоит на улице, дверца не заперта, ключ вставлен в зажигание. Каждое утро Флорри проезжает мимо на велосипеде с тайной надеждой, что его не будет, но желающих пока не нашлось.
     Не знаю, удалось ли мне убедить вас в преимуществах велосипеда? А мне ехать далеко и всегда с сумкой, полной книг, короче говоря, я еду в университет на машине.

Работаю за еду

     Вот уже много лет на углу Би-стрит и бульвара Рассел вижу я этого человека, причем вижу не более сорока пяти секунд — максимальное время, за которое компьютер светофора пропускает транспорт поперек и зажигает для меня стрелку налево, на Би-стрит. Мужик приходит сюда, как на работу, каждый день кроме уикенда, хотя именно в эти дни его шансы увеличиваются. Кладет на землю рюкзачок, вынимает плакатик, вешает на грудь:

I work for food. Please don't offer money
(Работаю за еду. Деньги прошу не предлагать) )


     В принципе местная полиция бездомных не любит, и у нас, в отличие от Сан-Франциско или Лос-Анджелеса, их мало. Бывает, останавливается полицейский и приглашает бездомного в машину. По дороге он читает ему лекцию:
     — Слушай меня, парень, внимательно. Дейвис — плохое место для бездельников: тут только университет и все, кто здесь живут, или учатся, или учат. Соображаешь? Ты, конечно, свободная личность, и никто на твои права не посягает. Можешь пребывать в этой стране, где хочешь. Но мой совет, парень —лучше тебе в наш город не приезжать. Пиши на меня жалобу шерифу, но если еще сюда завалишься, тебе будет плохо.
     Лекция заканчивается миль за двадцать, в соседнем городке, где полицейский вежливо высаживает бездомного, дает ему талон на пять долларов купить еду (за такой талон нельзя купить алкоголь), пожимает руку и говорит:
     — Будь счастлив и не забывай, что тебе сказано.
     Конечно, это нелегально. Нельзя «выкатить» человека из места, где он хочет быть. Это нарушение Конституции, если пожаловаться, но жаловаться бездомный не пойдет. И вообще, этот мужик с плакатом какой-то другой. Он ведь хочет работать.
     Не выдержал я. Поставил машину и вернулся к светофору.
     — Скажи, а нанимают тебя?
     — Бывает… Траву покосить, листья собрать или дерево выкорчевать. Женщины сердобольнее мужчин. Одна даже предложила мне у нее ночевать, но у меня на велосипедном багажнике свой спальный мешок. Я сплю в поле под дубом.
     — А что если тебе просто пойти на работу?
     — Это как?! — он с изумлением смотрит на меня.
     — Да так! Смотри сколько объявлений. На предприятиях быстрой еды всегда требуются люди убирать столы, в ресторанах — складывать посуду в моечную машину. Открываются две компьютерных компании. У них надо ночью пылесосить цеха.
     — Так ведь там не за еду, а за деньги!
     — И что? Купи на деньги еду и вообще все, что хочешь.
     — Э, нет, сэр! Я их презираю, эти паршивые бумажки! Они унижают человеческое достоинство. Я вкладываю в труд душу, работаю на пользу людям, и мне за это ничего не надо. Но, к сожалению, есть иногда хочется. Когда-нибудь настанет время, когда денег не будет, и мы все будем работать за еду!
     Что-то от кого-то мы об этом слышали. Даже о том, что из золота за ненадобностью будут делать унитазы. Золотые унитазы в Калифорнии продаются. Но за большие деньги — не для тех, кто работает за еду.
     Между прочим, с едой у нас имеются хитрости, и если шустрить, можно тут питаться вообще бесплатно всю жизнь. Один дюжий сибиряк, который приехал сюда, чтобы ничего не делать, хвастался своей системой. У всех продуктов, как выяснил он, есть сроки годности, и супермаркеты, когда такой срок приближается, резко сбрасывают цену, а если не успевают продать, просто раздают продукты через благотворительные организации. Продукты вполне хорошие, ибо срок годности указан с перестраховкой, и надо только знать, где их раздают. Так вот этот сибиряк составил список, и в нем оказалось свыше ста точек в одном только Сакраменто, где продукты выдают свободно и всем. Утром этот человек садится в машину и, по составленному графику собирает дань. Он обеспечивает свою семью и даже шлет посылки родственникам в Сибирь и на Украину. Ну, разве можно сказать, что он бездельник, хотя и не платит, как все мы, налогов ни в казну федеральную, ни в казну штата Калифорния.
     Эту историю я рассказал у светофора парню, но тот отрицательно покачал головой:
     — Подумаешь, новость! Да в церкви всегда можно пообедать бесплатно. Поймите, наконец: я — не тунеядец. Свою еду я должен сперва заработать!
     Вот такие разные подходы, и спорить абсолютно бесполезно. Я сел в машину и уехал.
     Кстати, о нижней черте бедности и ментальности калифорнийцев ниже этой черты. Недавно, проезжая мимо многоквартирного дома, я увидел невывезенную гору мусора. Контейнеры были переполнены, рядом валялась старая мебель. Такое небрежение к чистоте окружающей среды не часто увидишь, и кому-то не поздоровится. А пока что возле горы мусора стояли двое бездомных, которые по теории должны искать в мусоре что-либо полезное для себя: еду или одежду. Но картина, из-за которой я притормозил, была в духе ионесковского абсурда: на фоне грандиозной помойки один бездомный снимал другого бездомного видеокамерой. И оба хохотали.

Мечта о спецхране

     Иду в читальный зал центральной библиотеки Шилдс Калифорнийского университета. Записываться тут не надо, вход и выход свободный, здесь самообслуживание. Любой человек, будь вы хоть инопланетянин, гуляет по этажам, собирая с полок книги, и читает. Помогут, если только обратитесь за консультацией. А если хотите взять книги домой, придется записаться. В библиотеках Калифорнии три каталога: именной, систематический и по названиям книг (если не знаете имя автора). Компьютер скажет, на каком этаже и какой полке данная книга. Но удобнее еще дома войти через интернет в библиотечный каталог, а в библиотеке направиться прямо к полкам. Проглядывая соседние книги, можно обнаружить другие любопытные издания, о которых вы слыхом не слыхивали, и сразу, усевшись на пол, их полистать, а в уютной кабинке остаться работать. Или, утомившись, прилечь поспать. Кабинку можно попросить запереть, если дочитывать взятые книги придете завтра. А коли берете домой, их отметят в компьютере.
     Основной закон библиотеки не меняется уже полтора столетия — разумеется, это полная свобода чтения. Нет отдельных залов для привилегированных категорий читателей, например, для профессоров и иностранцев, как в Российской госбиблиотеке. Никого не интересует, что вы читаете; компьютер, который запомнил взятые на дом книги, автоматически уничтожает свою запись, как только книги от вас вернулись. Какие бы темы вас ни заинтересовали — от интимных вещей до недавно рассекреченных правительственных документов, — тут не может быть книг запретных или для ограниченного контингента читателей. Авторы не могут быть ни врагами, ни друзьями, ни правыми, ни левыми — они просто авторы. Никогда ни одна книга не изымалась, и однажды я полчаса безуспешно пытался втолковать библиографам, что такое спецхран. Так они несчастные ничего и не поняли. А если нужной книги не нашлось? Книга может оказаться в другом здании, в специализированной библиотеке, например, по искусству или медицине (таких библиотек в университете двенадцать, до них ходу пять-десять минут) или в хранилище — тогда ее привезут завтра. Во-вторых, войдите через интернет в библиотечный каталог всех университетов Америки, или в Библиотеку Конгресса в Вашингтоне, или Королевскую в Лондоне, или в «Арсенал» в Париже, — оттуда вам пришлют микрофиши или ксерокс нужного издания.
     Об одном правиле забыл: книги, взятые с полки, не надо ставить на место. Лучше оставьте на столе, чтобы не ошибиться номером, а уберут нанятые для этого студенты.
     Все это я упоминаю, имея в виду печальный аспект дела. Вечером иду в Русский отдел библиотеки и вижу, что на столах книг нет. Значит, студенты сюда не заходили и не читали. Может, они летали читать в Лондон или в Париж? Когда мы учились на филфаке, нам давали списки литературы по тридцать, а то и по пятьдесят книг на семестр. Сегодня я предлагаю прочесть пять-семь книг, и студенты жалуются, ставя в пример другого преподавателя, который дал им только три. Многие ничего не читают, кроме учебников по специальности. В университете 25 тысяч студентов, а между экзаменами огромные залы библиотеки уныло пусты. Экраны компьютеров светятся, но возле них никого нет.
     Библиотечное великолепие в начале XXI века востребуется плохо. Вероятно, это негативное влияние полной свободы чтения. Известно, что запреты создают духовный дефицит, или проще, запретный плод сладок. Как бы мне запретить русских классиков для калифорнийских студентов? Уж тогда бы они исхитрились всех прочитать.

Ментальность на второй родине

     Не мной замечено, что иностранный писатель, пробыв в Калифорнии несколько дней, сочиняет книгу, несколько месяцев — очерк, а прожив несколько лет — уже не пишет ничего. По всему, мне тоже надо бы молчать, но тогда останется постигать эту страну по лихим комментариям в российской да и эмигрантской прессе. Один крутой русский гость написал недавно в калифорнийской газете «Диаспора», что США — этот «тоталитарное полицейское государство». А почему? Оказывается, кто-то из вновь прибывших русских захотел завести в квартире козу, а ему не разрешили.
     Выборы американского президента в 2000 году показали любопытную аномалию: в России нервничали больше, чем в Америке. Толпы бездельников собрались во Флориде — им делать нечего, работать не хотят, пособие исправно капает, все равно, по какому поводу митинговать. Российское телевидение, снимая их, сообщало, что американский народ волнуется, дело идет к гражданской войне. Нам же в Калифорнии ясно, что только сам американский президент уверен, что он управляет страной. В действительности он управляет лишь кучкой бюрократов, а здоровая страна живет своей нормальной жизнью, не зависимой ни от кого, даже от собственного правительства. Ну, выберут не того, так этого, все равно никаких откровений не произойдет. Попробует шалить с секретаршей — дорого заплатит адвокатам. А в России гадают: какой из двух кандидатов даст больше денег и менее строго будет спрашивать, когда не отдадут (что не отдадут, ясно, поэтому и переживают заранее).
     Женщина прислала письмо из Новосибирска моей жене, что она ее очень любит с тех пор, как видела ее ребенком, будучи проездом в Москве в 1947 году. Жены моей тогда еще не было на свете, но не в этом дело. Женщина та — портниха, и эта работа ей не нравится. Она просит устроить ее на работу врачом в Америке и спрашивает, как надо: просто приехать и идти наниматься врачом или лучше купить медицинский диплом в России до отъезда?
     Сомневаюсь, что калифорнийцы честнее людей в других странах. Надежды на то, что религия исправит нравственность, здесь не подтверждаются. Вроде бы верующая страна: даже в маленьком Дейвисе не счесть конфессий и церквей. Те, кто не ходят в церковь, обычно говорят, что они верят в Бога, а не в религиозные службы. Или — что им некогда, и это значит, что они атеисты. Стандартная вещь — первый раз оказаться в церкви на отпевании знакомых или… самого себя. Тут-то и вспоминают, кто покойный, так сказать, по предкам: католик, протестант, баптист…
     Где-то в российской прессе прочитал удивление, что в маленьких городках Америки не запирают дома и автомобили. Насчет домов — это иногда правда, а насчет автомобилей вранье. Сыну моему запирать машину лень, а я, например, запираю и вовсе не потому, что ее угонят или возьмут фотоаппарат, лежащий на сиденье. Однажды ко мне в дом позвонил полицейский и просил запереть стоящую на улице машину.
     — Маленькие дети влезают, — объяснил он, — могут спустить тормоз, машина покатится…
     Недавно услышал, как некие муж с женой, отпраздновав золотую свадьбу, вспомнили и отправили бандероль в отель «Wellington», где полвека назад они начали медовый месяц. В бандероли было полотенце, которое они заначили в отеле. В письме, сопровождающем полотенце, бывшие молодожены извинялись за содеянное.
     Мой коллега, которому за семьдесят, в центре города вышел из учреждения на улицу, а машину свою найти не может. Забыл, где ее оставил. Ходил он по улице (жара около сорока), — машины нет. Пошел в полицию. Там дежурит пожилой офицер. Узнав в чем дело, дежурный отрезал от арбуза ломоть, положил на бумажную тарелку.
     — Сперва поешьте арбуза.
     Пока мой приятель ел арбуз, подъехал другой полицейский, который наклеивает на машины штрафы за нарушение парковки. Он усадил растеряху в свой маленький электрический автомобиль, и они медленно поехали вдоль этой улицы, а потом вдоль следующей. Там машина нашлась. Оказалось, никто ее не увозил, просто в учреждении было два выхода, и коллега мой очутился на соседней улице. Люблю полицейских за то, что они работают на совесть. Ведь как налогоплательщик я им плачу за работу.
     В принципе калифорниец на работе делает свое дело, за которое ему платят, хорошо. В качестве члена нескольких общественных организаций и комитетов, я присутствую на заседаниях и никогда не слышал, как кто-то кому-то сделал замечание, даже канцлер университета студенту насчет невыполненной работы, опоздания или непосещения вообще. Это просто отразится на оценке студента. Считается невозможным, чтобы кто-то недоделал работу, а если не сделал, на то были уважительные причины. Наше любимое слово «халтурщик» оксфордским словарем переводится числом слов от пяти до десяти: или person turning out pot-boilers (что фигуративно означает личность, пишущую что-либо за деньги), или person making money on the side by doing extra work (личность делающая побочные деньги путем дополнительной работы). Есть еще глагол moonlighting, означающий второй заработок (буквально: работать при свете луны). Заметьте: иронии в словах «халтурщик» или «халтурить» в английском языке нет.
     Я устал косить траву перед домом и, когда к дому наискосок подъехал садовник, спросил его, не возьмется ли он заодно стричь и у меня. Он сказал:
     — Раз в неделю — 20 долларов в месяц.
     Это было пять или шесть лет назад, с тех пор я ни разу с ним не перебросился парой слов. Он приезжает утром по средам. Если я в это время в кабинете, слышу, как он скатывает с грузовика косилку, косит, другой машинкой равняет края, третьей сдувает мусор и собирает в мешок. Раз в месяц он присылает счет, и я отправляю ему в конверте чек. На все праздники вместе с его счетом приходит красивая открытка с поздравлением.
     Дела должны делаться своим чередом, хоть потоп вокруг. Забор у меня под окном ставил плотник. Приехал ровно в 8 утра с досками и инструментом. Полил проливной дождь — он работал. В 12 уехал обедать, ровно в час вернулся. В пять закончил забор и тут же уехал. Никто работу не принимал, никаких бумаг не подписывал.
     В Голливуде, где я некоторое время топтался со сценарием, на одной из студий произошло чепе: актер во время съемок умер. Хорошая смерть, сказали бы в России, и происшествие надолго выбило бы из колеи всю киностудию: похороны, поминки, собрания на тему, как быть дальше, и т.д. Хорошо или ужасно, но событие, потрясшее Голливуд, состояло не в смерти, а в том, что съемочная группа из-за смерти актера работу в тот день не возобновила. Смерть препятствовать делам не должна.
     Калифорнийцев не упрекнешь в отсутствии пунктуальности при следовании правилам и законам. Мне позвонил заместитель российского консула, просил помочь. Дочка у него учится в моем университете, хочет попасть в класс испанского языка, а классы переполнены. Может, посодействуете?
     Пошел я к заведующей регистрацией студентов, объяснил суть просьбы, добавляю:
     — Так и так, нам очень нужны контакты с консульством для наших поездок и приглашения специалистов из России.
     Она слушает меня внимательно и не понимает.
     — Кстати, — продолжаю я сочинять, — отца девочки мы собираемся пригласить прочитать лекцию об американо-российских отношениях, и это будет проявлением уважения к гостю, который…
     И так далее. Теперь заведующая смотрела на меня с улыбкой:
     — Даже если бы эта девочка, — строго сказала она, — была дочерью Президента Соединенных Штатов, ей нужно записаться в очередь и ждать, не освободится ли место.
     Позвонив заместителю консула, я сказал:
     — Вы можете гордиться: вашу дочь уравняли в правах с дочерью президента.
     Он не сразу понял, и пришлось объяснить.
     Порядок есть порядок. Помню, пистолеты после войны мы носили в школу. Мой приятель откупорил гранату, как бутылку лимонада, и стал инвалидом. Сегодня в Америке ребенок, который принесет в школу игрушечный пистолет, в тот же день исключается из данной школы навсегда. Таков суровый закон, ибо отличить игрушку от настоящего ствола трудно.
     Тут не проходят хитрости. Если вы хотите заработать, но вам не положено получить деньги и их почему-либо надо выписать на другого человека, лучше не просите американца. Найдите русского или мексиканца.

Культ целесообразности

     Решительность калифорнийцев в делах, мне кажется, проистекает… от особенностей дорог. Человек за рулем в России знает, что перед выездом на главную дорогу надо притормозить, всех пропустить, а потом тихо въехать и разгоняться опять, наверстывая потерянную скорость. Калифорниец привык делать наоборот. Дороги устроены так, что перед въездом на хайвей надо разогнаться до 65 миль (100 километров) в час, чтобы войти в поток машин на полном ходу. Вот еще одна проблема российской ментальности: замедляемся, тормозим, а потом тащимся в хвосте, силясь догнать цивилизованные нации, идущие на максимальной скорости. Особенно это видно в современных технологиях: кто немного отстал, тот проиграл.
     Здоровый духовный климат всего предприятия, полагает начальство, состоит из индивидуальных микроклиматов: люди влияют друг на друга в хорошую или плохую сторону. Приятеля моего, бывшего хорошего российского химика, уволили из престижной фирмы, куда взяли полгода назад. Начальник встретил его в коридоре, спросил:
     — Все ли у вас в порядке?
     — Не знаю… Так себе… Вроде все ничего…
     — Может, у вас в семье что случилось?
     — Да вроде бы как всегда, а что?
     — У вас лицо такое печальное. Может, вы нездоровы?
     Диалог повторился через несколько дней в кабинете у начальника. Причем разговора по делам фирмы не было. На следующий день приятель мой был уволен: выражение его всегда чрезвычайно нахмуренного лица понижало тонус других сотрудников, замедляло их творческую отдачу.
     Но все же чаще встречается терпимость, в отличие от Европы, даже к плохо или с акцентом говорящим иностранцам, доброжелательность. Существует такой анекдот. Как называются люди, говорящие на трех языках? Ответ: трехъязычные. Как называются те, кто говорит на двух языках? Двуязычные. А на одном? Американцы. К языкам тут слабый интерес. Большинство уверено, что английского достаточно в любой стране мира, и почти не ошибается — зачем тратить время?
     Многие американские специалисты, в отличие от русских, открыты, и об их делах узнать просто: они сами вам расскажут. В Силиконовой долине (мировом центре новых компьютерных технологий) считают, что секретность стоит значительно дороже, чем открытость, не говоря уж о том, что тайны замедляют прогресс и приносят большой вред психологическому климату вовлеченных в дело людей и нации в целом. Шпиономания в некоторых странах только доказывает, что в спецслужбах по-прежнему много лишних людей старого покроя, которым нечем заниматься.
     Больная российская тема: родину продают иностранцам. Американцы же относятся к продаже своей родины спокойно. Японцы купили Рокфеллеровский центр в Нью-Йорке? Подумаешь! Они что — вывезут небоскреб в чемодане к себе в Токио? Немцы покупают устаревшие американские автомобильные заводы? Так ведь немецкий персонал переезжает в Америку, чтобы эти заводы модернизировать, дети их будут наполовину американцами, внуки — на сто процентов. И все богатство от продажи остается здесь, в Америке: и то, что продано, и то, что за продажу получено!
     Новые фирмы высоких технологий, надо сказать, методы работы невероятно усовершенствовали. Начала и конца рабочего дня нет, приходи и уходи, когда хочешь, хоть ночью, но выполни порученное. Все больше дней, когда работают дома. Соседка моя, молодая женщина китайских корней, вообще работает за компьютером дома (я вижу ее в окно), а место ее работы — в другом городе. Но на фирме многим лучше. Там бассейн для плавания, гимнастический зал, зимний сад и, между прочим, ясли для младенцев, чтобы матери было недалеко сбегать покормить.
     Прагматизм американцев своеобразно перетекает в искусство. За последние годы в штате Алабама поставили шесть памятников участникам первой мировой войны. Все памятники сходны: солдат в шинели стоит или шагает. Некоторые держат в руке трубку. Догадались? Это в России были куплены снесенные монументы Сталину. Бронза стоит дорого, а тут просто срубают голову, приваривают другую и — торжественное открытие в присутствии родственников. Не Сталина, конечно, а героя-американца.
     Чувства становятся рационалистичными. В сочинении о планах на будущее моя студентка написала по-русски: «Я хочу закончить университет и найти машину, чтобы иметь двоих детей». Я не понял, и она перевела. Оказалось, она спутала два похожих по звучанию русских слова: «машину» и «мужчину». Ничего плохого в такой программе нет. Прагматичность, прямота и отсутствие изящной женственности молодых американок довольно типичны. Сосед мой Лесли, мужик вполне местный, трижды разведясь и несколько лет погуляв, как-то сказал мне:
     — Я устал от американок. Они только оргазмы пересчитывают. Перехожу на француженок.
     Немного погодя он поехал в Болгарию и привез оттуда славную крестьянскую девочку почти без языка. Пожил с ней полгода (нет лучше способа учить иностранный язык, чем постель) и женился на ней. Говорил я с ней еще недавно по-русски, а теперь английский у нее стал получше.
     С точки зрения стариков, самый страшный аспект нынешнего этапа калифорнийской цивилизации — упадок культуры, снижение уровня сервиса, даже хамство. Конечно, вам по-прежнему улыбаются, не сравнить с Западной Европой. Но все чаще попадаются лица суровые, они спешат брать, улыбаться им некогда.
     — Вы заметили, как рухнул самолетный сервис за последние десять лет? — спросил меня сосед в самолете, когда я летел в Канаду. — Раньше была еда, а теперь?
     В былые годы, если вам надо было лететь, вы приезжали в аэропорт и садились в самолет. Обед заказывали по меню. Выходя, платили за полет. Никакой толкотни, никогда не терялись чемоданы. Сегодня вас набивают как килек в бочку, коленями в спину соседу; я летел из Сан-Франциско в Мельбурн семнадцать часов — думал, ноги не разогну.
     Снижается вежливость. Помните, у Ильфа и Петрова в «Одноэтажной Америке»: в лифт вошла женщина, и все мужчины сняли шляпы. Женщина вышла, и мужчины шляпы надели. Это теперь древняя история. Говорят, эмигранты делают страну более рациональной. Хочется скорее достичь уровня коренных американцев, и тут уж не до вежливости. Процент «идейных» иммигрантов в Калифорнии упал, если не равен нулю. Борцам за идею теперь надо возвращаться в свои страны. У новой волны цели вполне материальные.
     Адаптация происходит небыстро, но и новые, и коренные калифорнийцы, согласно какому-то психологическому закону делятся на три категории: всем довольные, недовольные прогрессисты, недовольные консерваторы и радикалы. Довольные от всего в восторге, они оптимисты. У них на бампере машины наклейка: «Живу для уикенда» или «Главное — удовольствие». Им плевать на политику и другие страны. Это большинство населения, и они центропуписты. Дело с двумя другими категориями сложнее. Много лет в маленьком и тихом университетском городке Дейвисе идет острая политическая борьба. Недовольные прогрессисты — за то, чтобы городок рос быстрей, расширялись улицы, появлялись большие магазины, новые жилые районы. Они хотят строить большие здания, новый стадион на 25 тысяч мест. Говорят: у нас нет ни одного универмага — надо ехать за рубашкой в соседний город. Мы возвели холмы в парках, и плоский город стал живее.
     Недовольные консерваторы — против. Они говорят: мы хотим жить тихо, спокойно и комфортабельно. У нас нет преступности — в местной газете неделю обсуждают, как мальчик ударил девочку в школе. Малые дети посреди улицы играют одни. Большие дома? Но у нас есть закон, по которому крыши домов не должны быть выше деревьев — поэтому мы живем в лесу, хотя и искусственном. Курить у нас в городе в общественных местах нельзя. Постройте стадион — и будут пивные банки валяться по всей округе, возрастет хулиганство.
     А если взглянуть на споры шире, увидим, что некоторые радикальные южные калифорнийцы хотят отделиться от северных, чтобы создать два отдельных штата. Другие рассуждают о том, что Калифорния вообще должна стать независимым государством. Третьи считают, что она была отторгнута американцами от Мексики и надо вернуться в лоно матери. Итак, одна часть людей всем довольна, другая — за перемены, третья — против, четвертая — радикально против. Конфликт постоянен, но решается цивилизованно. Прогрессисты и консерваторы, отделенцы и присоединенцы спорят публично, выпускают свои издания, а по вечерам мирно сидят в кафе или вместе делают в парке на огне барбекью — жареное мясо. Как написано в древней книге, «терпение и аз воздам». Общественный прогресс идет медленнее, чем хотелось бы его сторонникам, но быстрее, чем хотелось бы консерваторам. И суть его — компромисс, уживчивость с чужим мнением, ибо у нас в Калифорнии пока еще демократия.

Транзит доброты

     Умерла подруга моей жены Илана Дейвис. В завещании она запретила себя кремировать и хоронить. У нее нет могилы. По совпадению, она, как и я, перебралась в Калифорнию из Техаса, только я там прожил год, а она коренная, там родилась, но осела в «золотом штате», как называют Калифорнию почти официально. Доктор психологии Илана жила в нашем университетском городке Дейвис (заметьте: Илана Дейвис из города Дейвис), но не преподавала. Она была, как здесь говорят на сленге, шринк, то есть занималась психотерапией. Думаю, это проистекало из ее характера: жила она на свете для помощи другим, сама даже не сумела второй раз выйти замуж, хотя стремилась. С Россией и Украиной, где не имела ни корней, ни родных, держала переписку, для чего стала брать уроки русского, на котором говорила и писала ужасно, но — понимала и ее понимали. Ездила туда с полными чемоданами одноразовых шприцов, каким-то медоборудованием. Организовала общество помощи городу Умань, где все шло в тартарары, а помощь — в карманы совсем не тем, кому предназначалась.
     Один московский студент остался здесь без всяких документов, бедствовал. Илана помогла ему получить статус, попасть в университет, устроила на работу: рекламировать и продавать дорогие столовые наборы ножей. И, поскольку он продать ничего не мог, сама покупала у него эти наборы и — ну сколько ножей нужно одной хозяйке? Три, десять, но не сто же! — дарила знакомым. Такова была эта женщина. Жила она вдвоем с сыном в хорошем районе. В сумочке у нее всегда лежал полиэтиленовый пакетик. Лежащий на дороге окурок или банку от кока-колы она поднимала, чтобы улица была чистой, даже чужая, не ее. Ни дом, ни машина не запирались, когда она уезжала в Европу, и ее ни разу не обворовали. Знакомым она говорила: — Если что-то надо, заходите, берите, попугаям только корма добавьте.
     Однажды взял я у Иланы машину (моя сломалась), чтобы встретить в аэропорту дочь. В Сан-Франциско мы остановились на улице, ушли гулять, и я не посмотрел на знак: «Парковка только до четырех часов дня». Вернулись мы — машины нет, ее увезли, чтобы освободить улицу в час пик. Едем в полицию. Там происходит диалог, как в пьесе уже упомянутого Ионеско.
     — Номер машины? — спрашивает толстенный полицейский.
     — Не знаю, — говорю.
     Машина-то ведь не моя.
     — Какой марки? — спрашивает он.
     Я говорю «Тойота», а дочка поправляет: «Хонда».
     — Какого цвета?
     Я говорю «синего», дочка — «серебристого».
     — Это ваша машина?
     — Нет.
     — Значит так: номер машины не знаете, марку не знаете, цвет не известен и вообще машина не ваша, — удивляется полицейский. — О'кей! Фамилия владельца?
     — Дейвис.
     — Где живет?
     — Дейвис.
     Он глядит на меня с сочувствием:
     — Значит, Дейвис из города Дейвис?
     Полицейский стучит по клавишам компьютера, потом радостно говорит:
     — Нашел! У вас «Мицубиши», цвет голубой.
     И машину мне вывезли из гаража. Правда, потом прислали штраф за парковку в неуказанном месте и за вывоз машины с улицы в гараж. Само собой, прислали Илане. Она знала, что у нее запущенный рак груди и под конец жизни особенно спешила делать добро. Ментальность Америки продолжает меня поражать. У Иланы сын-подросток. Когда Илане сказали, что жизни у неё осталось месяца три, позвонила новая жена ее бывшего мужа. Обе жены встретились и пошли в ресторан. «Люсиль — замечательная женщина, — говорила после Илана о той, на кого муж ее сменил. — Она мне сказала: ты ведь скоро умрешь, давай обсудим, как ты хочешь, чтобы я воспитывала дальше твоего сына».
     Кстати, медицинский подход к смерти здесь прямо противоположен русскому. Врач говорит больному о стадии неизлечимой болезни и оставшемся сроке с той же открытостью, как и о выздоровлении. Правда не заменяется легендой, якобы во спасение. Однажды я провел дискуссию со студентами на тему, что говорить больному. Вернее, дискуссии не получилось, ибо все семьдесят девять студентов говорили одно: как же можно врать? Человек должен успеть доделать важные дела, позаботиться о родных и друзьях, о завещании. Да и вообще, за обман врача просто лишат права практиковать. Говорят, люди звереют, пережив жестокость. В случае с Иланой все было как раз наоборот. Крупный черный человек в Техасе забрался в машину ее сестры и, угрожая оружием, вывез за город. Семилетний сын сестры сидел сзади. Изнасиловав и убив мать на глазах у ребенка, незнакомец затолкал мальчика в багажник. Мальчик задохнулся от жары. Преступника задержали при подъезде к мексиканской границе. Может быть, эта история с сестрой повлияла на человечность Иланы? Когда был суд, она просила заменить смертельный укол убийце — пожизненным заключением, но суд отказал. В благополучной, несмотря ни на что, Калифорнии модель поведения Иланы обычна, хотя и исключения — не редкость. На второй день после приезда я сел в городской автобус. Сейчас стоят билетные автоматы, а тогда я протянул водителю доллар, но оказалось, надо иметь мелочь. Стал выяснять, где ее взять, но шофер сказал: «Да садитесь, за вас уже заплатили!». На последнюю скамейку усаживался молодой человек, и я пошел к нему спросить, как отдать долг. — Зачем мне? — отозвался он. — Отдадите кому-нибудь третьему… Эта очень американская формула — альтернатива другой: «Ты мне — я тебе». Обратите внимание на разницу в смысле выражения «ищу третьего» здесь и в некоторых других странах. Впрочем, не надо искать третьего, они как-то сами находятся. Последнее, что Илана сделала в этой жизни — она завещала свое тело исследователям одного из крупнейших онкологических центров Америки, находящегося в Сакраменто. Она хотела, чтобы клетки ее тела после смерти послужили людям. Самопожертвование, переходящее за грань жизни, на которое не каждый согласится, хотя трудно объяснить, почему. Поскольку все мы смертны, я сделал более скромное, но святое дело: разрешил использовать свои органы в случае «дорожной смерти», о чем сделана отметка в моих автомобильных правах. Может, спасу жизнь другому, если нельзя будет помочь мне.
     А все же странно, что некуда придти к Илане, положить цветы, помолчать.

Из книги «Я родился в очереди»
 

  K началу Тексты Эссе, мемуары Заметки калифорнийского мозаичника